Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Моллиблум

Новая книга Сергея Шаргунова "СВОИ"


Новый сборник малой прозы Сергея Шаргунова – книга памяти и ее парадоксов. В фокусе – жизни, судьбы, существующие в виде мысли, в виде случайного электрического промелька, управляющего временем, воскрешающего ушедших, сулящего бессмертие. Вчерашний день – в дымке, но вот – звук, запах, цвет, и дела давно минувших дней вдруг встают кадр за кадром, «жилка к жилке», «одним цветущим великаном», отсылая в бесследно пропавшее прошлое, примиряя с минувшим, наставляя о настоящем.
Подробнее о книге

Моллиблум

"Блаженны библиотекарши, ибо их есть Царство Небесное"

В конце апреля по всей стране пройдет "Библионочь" — центральное событие объявленного в 2015-м Года литературы. Однако пока этот год для нее не праздничный, считает писатель Сергей Шаргунов.

Страстные телешоу, томные круглые столы, пылкие дискуссии — и все вокруг какого-нибудь очередного, с ужасом обнаруженного варварства на сцене. Кстати, приятель обратил внимание на результаты шумихи: в Youtube танец полосатых "пчелок" – 5 млн просмотров, знаковый превосходный фильм "Путешествие к Чехову" — 500 просмотров. Спасаем культуру. А может, надо спасать, начав с другого — с элементарного...

Ведь правда — странно, и даже дико — в Год литературы, торжественно

Collapse )


Подробнее:http://www.kommersant.ru/doc/2712963

Моллиблум

Сергей Шаргунов: «Патриотизм — это просто хорошая литература»

Интервью Сергея Шаргунова в МК:

— Ваш писательский стаж — уже больше 20 лет…

— Страшный стаж. Но каждый день чувствую себя дебютантом, когда берусь писать.

— Но для вас еще характерна бурная общественно-политическая деятельность. Сначала я подумал: ну куда он лезет, сидел бы себе, писал. А потом вспомнил про ваших коллег — Толстого, Горького, которые не могли молчать по любому поводу, и понял, что вопрос снимается. И все же: вам не мешает эта разбросанность? В чем тогда предназначение писателя?

— Русский литератор всегда был социально отзывчив, это его естество. Но на самом деле главное предназначение пишущего — разумеется, писать. Может показаться, что я сверх общественно активен, но на самом деле я работаю каждый день.

— Ни дня без строчки? Про Олешу вы еще не собираетесь писать?

— Ни дня без страницы. В книге про Катаева, которую

Collapse )
Моллиблум

Сергей Шаргунов о Владимире Маяковском

Маяковский
Маяковскому в либеральной России не повезло: то, что в советское время гарантировало образу «лучшего и талантливейшего поэта пролетарской эпохи» иконописную неприкосновенность, в постсоветское по закону маятника спровоцировало волну «обличений» — служил-де утопии, а подготовил почву для тоталитаризма. Справедливы ли обвинения или это лишь месть троечников великому поэту за то, что в школе приходилось учить стихи о советском паспорте? На этот и другие вопросы отвечает один из самых ярких представителей молодой русской литературы Сергей Шаргунов.
— Почему молодое поколение литераторов — Быков, Прилепин, вы — с таким интересом углубляется сегодня в творчество и жизнь Маяковского, Леонова, Серафимовича, в эту давнюю и часто порядком забытую раннюю советскую литературу?
— «Не хочу мазать дегтем ворота моей родины» — так сказал Иосиф Бродский, прибыв за границу, где многие от него ждали проклятий советской России. Точно так же и мне кажется, что слишком многие усердствовали в обмазывании дегтем ворот советской литературы, в то время как там, наряду с казенными вещами, были замечательные произведения значительных авторов, вглядываясь в которые можно разглядеть эпоху. Когда, например, из школьной программы пропадают Алексей Николаевич Толстой или Валентин Петрович Катаев (о ком я сейчас пишу книгу в серию «Жизнь замечательных людей»), это безусловная потеря для учащихся, которые элементарно не узнают о существовании прекрасных книг. А «Железный поток» Серафимовича (недавно я тоже написал о нем в альтернативный учебник для студентов «Литературная матрица»), если вчитаться и вглядеться, оказывается вовсе не суконным соцреализмом, а вполне бесшабашно-декадентской литературой. И Горький, и Маяковский — громкие, важные, существенные имена для отечественной литературы. В свое время оба они оказались накрыты этой волной отрицания, и, например, памятник Горькому в центре Москвы, снятый по причине якобы благоустройства площади, так до сих пор и не восстановлен.
— Стихи о советском паспорте когда-то знали все — а насколько подобная поэзия внедрена в массовое сознание сегодня?
— Боюсь, если говорить о совсем молодых читателях, то им знакомы лишь немногие стихотворения Маяковского. Хотя что-то проходят в школе... Кстати, параллельно упомянутому вами стихотворению, была записана и прозаическая история на ту же тему: когда американский консульский работник спросил Маяковского, кто он, тот ответил: великоросс...
При всем трагизме фигуры Маяковского в русской истории и литературе, его совершенно неправильно представлять себе человеком без роду без племени. По отцу он был столбовой дворянин, мать его — кубанская казачка. Хорошо чувствовал русскую почву и русский мир. Аристократизм и народность срослись в нем, как лирика с бравадой. Одно из проявлений его натуры — страсть бросать вызов, увлекаться разного рода опасными предприятиями. Например, он готовил освобождение заключенных женщин через подкоп, за что был арестован. Присоединился к РСДРП... Но когда приходит Первая мировая война, Маяковский, вопреки линии партии, славит Россию и стремится на фронт (куда его не пустили), чтобы сражаться с недругами. Другое дело, что это был скорее поступок художника, чем гражданина: он сам впоследствии признавался в автобиографии, что хотел все видеть своими глазами. Тот же поэтический вызов — пожертвовать свой талант на благо грандиозного социального проекта, на строительство утопии. Человек, в 1913 году написавший страшные строчки: «Я люблю смотреть, как умирают дети», — через десять лет пишет рекламу: «Лучших сосок не было и нет, готов сосать до старых лет» — и выступает как «ярый враг воды сырой».
Но важно понимать, что во все периоды он оставался прежде всего тонким лирическим поэтом. Буффонада и эпатаж были в значительной степени артистической игрой, призванной скрыть эту лирическую ранимость. Лиля Брик с явной иронией говорила: ну, опять пишет свои стишочки про любовь... Он в этой сентиментальности — настоящий поэт-дворянин. Мальчик из хорошей семьи, который свою «хорошесть» преодолевал через радикальные и грубые жесты. И лишь иногда прорывалась у него щемящая интонация: «Я хочу быть понят моей страной, а не буду понят — что ж, по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь». Косой дождь, но с молниями...
Другой важнейший аспект — футуризм Маяковского. И он, и Горький — ницшеанцы. Много говорилось по поводу «ницшеподобных» обвисших усов Горького, но самое главное не в этом, а в идее преодоления природы, в том числе в самом человеке. Природа как таковая, по мысли этих писателей, отвратительна, потому что не вполне управляема. Этот идеократический порыв начала ХХ века, вера в построение государства, руководимого идеями и идеалами, по сути вера в сверхчеловека (вспомним, для Маяковского «приличия позорны») — оказалась чрезвычайно ценна для советского проекта.
Он манифестировал себя солнцеподобным, бодродышащим, свободным, дерзким. Был бесконечно артистичен. Между прочим, в Нью-Йорке я познакомился с дочкой Маяковского, очень на него похожей. Ей хоть и за восемьдесят — громовой голос, скулы, ярый взгляд. Порода отца!..
Стоит посмотреть «Барышню и хулигана», где он одновременно и блестящий актер, и режиссер, и творец истории — в этом универсализме тоже видна попытка разглядеть в себе прообраз совершенного человека будущего.
Почему Маяковский так любил машины? А почему Горький так любил спиритические сеансы? Это стремление неким образом совладать с человеческой бренностью, преодолеть физическую ограниченность возможностей тела... В утопическом социальном проекте слабому человеку не место. Отсюда штурм небес, поэма Маяковского «Летающий пролетарий». По сути он предсказывает и полеты в космос. И конечно отсюда тяга к бессмертию, обращение к далекому потомку: «Воскреси — свое дожить хочу!»
— Но вспомните его ироничное: «Впрочем, что ж болтание — спиритизма вроде». Или сарказм в изображении потустороннего мира: «Летите, в звезды врезываясь. Ни тебе аванса, ни пивной — трезвость!»
— «Сергею Есенину» — сильнейшие стихи. А сниженный пафос: «В этой жизни помереть нетрудно. Сделать жизнь значительно трудней» — так ведь это отчасти еще и фатализм. Лермонтов, по легенде, придя на дуэль, ел вишню и плевался косточками. И та же история есть про Пушкина. Говорить с усмешкой о смерти (не об умершем!) — тоже русский аристократизм. Ну и не надо забывать — Маяковский был отличный сатирик. У него смех часто груб, иногда поверхностен, но его «Баня», «Клоп», «Прозаседавшиеся» — это бесконечно меткое и язвительное попадание в цель.
— А вы заметили — от того, что Маяковскому совершенно чужд пафос, его язык не стареет. «Поэзия — пресволочнейшая штуковина: существует — и ни в зуб ногой». Будто сегодня сказано!
— Безусловно, и панк, и битники, и русский рэп — все это выходит из Маяковского. Уж не говоря о новой поэзии. Маяковский был последним настоящим революционером русской поэтической словесности. Сокрушителем и устроителем языка. Именно поэтому он от декаданса и футуристической самодостаточности слов спокойно и с вызовом перешел к государственнической работе и стал сочинять для окон РОСТа. В сущности, одно другому не противоречило, потому что во всем был манифест независимости.
Во многом Маяковский — загадка, которую иной раз даже кажется кощунственно разгадывать. Судя по его тексту «Моя биография», он оставался загадкой и для самого себя. Все-таки он молодым ушел из жизни, в 36 лет. Думаю, Маяковский для каждого разный, и каждый будет находить в нем свое — это тоже признак большого дарования. Это как с Пушкиным, от которого Маяковский сначала отрекался, а к концу стал разговаривать с ним почтительно. Как и в Пушкине, в Маяковском было естественное сочетание вольности и державности. Хотя и писал: «Чтобы в мире без Россий, без Латвий», — а на пороге Америки называл себя великороссом... Едва ли здесь была конъюнктура — думаю, было много романтики и идеалистичности. Все позднейшие психоаналитические попытки объяснить Маяковского, как, например, в интересной книге Карабчиевского, все равно недостаточны. И мне кажется, что тот Маяковский, которого проходили в советской школе, ничем не уступает Маяковскому, которого модно стало интерпретировать в последнее время.
— Распространено мнение, будто Маяковского надломило разочарование в советской действительности, в «атакующем классе», которому он отдал все.
— У Егора Летова есть отличная песня «Самоотвод», посвященная Маяковскому. И правда, жизнь Маяковского — самоотвод, непрерывный суицид, сжигание себя. Художник Анненков в своих воспоминаниях говорит, что видел Маяковского потерянным, убедившимся, что все движется не туда... Конечно, ему было тяжко. Известен его конфликт с распоясавшимся РАППом — Российской ассоциацией пролетарских писателей. И даже то, что он решил эпатажно и демонстративно перейти из ЛЕФа (Левого фронта искусств, где был ключевой фигурой) в этот самый РАПП, не помогло. На последнем выступлении Маяковского во время выставки «20 лет работы», которую оскорбительно проигнорировали коллеги, в зале сидела наглая комсомольская молодежь, юнцы кричали из зала, дерзили, и этот сильный, басистый трибун не выдержал — сошел со сцены и закрыл лицо руками.
И все же было бы ошибочно искать причины трагического исхода в политическом разочаровании. Была ведь и любовная драма... Думаю, сложись в тот момент обстоятельства по-другому и останься Маяковский жить, он бы продолжал быть певцом красного проекта. Ведь его главный враг — РАПП — был разгромлен, а Сталин провозгласил его лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи. Другое дело — каково бы ему пришлось с началом репрессий, войны? Это тоже загадка, не имеющая отгадки.
— Я перечитывал стихотворение «Домой!», которое ему часто ставят в упрек: «Хочу, чтоб к штыку приравняли перо. С чугуном чтоб и с выделкой стали о работе стихов, от Политбюро, чтобы делал доклады Сталин». Но ведь это 1925 год, никаким культом еще не пахло. И заметьте, нет будущего «культового» слова «товарищ» — просто Сталин, один из руководителей, и пожелание, чтобы он не руководил, а лишь отчитывался о том, что «в Союзе Республик пониманье стихов выше довоенной нормы».
— Да, культа еще не было, и впоследствии, думаю, Маяковский бы уклонился от участия в его утверждении, будучи достаточно вольной натурой. Славил бы родину. Хотя Горький в конце жизни уживался с этим... Повторю: остается только гадать, как бы все обернулось. Но предполагаю, что Маяковский мог бы вписаться в новый поворот.
— Позволю себе сравнение с другим художником, которого почти в тех же словах, но уже в другую эпоху назвали величайшим советским композитором — Шостаковичем. Помните его кантату «Над родиной нашей солнце сияет» со знаменитыми строками Межирова: «Коммунисты, вперед!»? Есть множество свидетельств того, что в 1950-е годы Дмитрий Дмитриевич писал это совершенно неискренне. Хотя в юности, в период сотрудничества с тем же Маяковским на постановке «Клопа», был увлеченным сторонником коммунистических идей. Не произошло бы с Владимиром Владимировичем такой же эволюции?
— Очень интересный вопрос. Изучая Катаева, которого безмерно люблю, я иной раз не могу понять, где здесь наигранность, а где искренность. Но точно, что все объяснить голой конъюнктурой нельзя. Например, он возвеличивает дела красных в революционной Одессе, а беляков описывает как гадов — но ведь он же тогда сам был белым. Конечно, потом пришлось это скрывать, и такое впечатление, что в какой-то момент он поверил во все, что пишет. Людям свойственно заигрываться. А сколько сегодня примеров того, что люди говорят одно, словно забыв, что лет 20 назад они утверждали совершенно другое, а еще лет за 15 лет до этого — третье.
— А насколько был искренен Маяковский, когда писал направленные против эмигранта Шаляпина стихи: «С барина, с белого, сорвите, наркомпросцы, народного артиста красный венок»?
— Есть такая вещь, как целесообразность. Напомню: идеей Маяковского было солнечное торжество всеобщей справедливости, а «человеческое, слишком человеческое», как учил Ницше, подлежало отторжению. Шаляпин, давший благотворительный концерт в помощь русским безработным в Париже (а среди них были офицеры старой армии), проявил такую «излишнюю человечность», тем более по отношению к политическим врагам...
— У памятника Маяковскому в Москве в 60-е читали стихи, а сейчас там происходят политические митинги и стычки. Вернется ли туда поэзия?
— Поправлю вас: и сейчас каждый месяц молодые поэты читают у памятника Маяковскому стихи. Хотя в заграждении, которым обнесена скульптура Маяковского, мне видится этакий прижизненный памятник другому поэту — Лимонову. И может быть, как пошутил один мой приятель, через какое-то время рядом с Маяковским будет стоять маленький бронзовый Лимонов в окружении омоновцев. Такая получится изящная композиция.
Вообще Маяковского нельзя отделять от химии жизни. При всем лиризме, он очень не любил соплежуйство и был сторонником прямого проникновения в действительность. Помните: «Мы диалектику учили не по Гегелю». Это поэт прямого действия. Лом, способный взломать сейф истории. Само имя его звучит как призыв, как пароль. Воскреси Маяковского — что бы он сказал про город Пугачев? Про тотальное воровство нынешних «прозаседавшихся»?.. После Маяковского Фукуяма с его книгой «Конец истории» меркнет: понимаешь, что пока в России есть такая литература, ее история обречена продолжаться.
— С вами не бывает такого, что вдруг нахлынет: умру, если сейчас же не прочту вот это стихотворение?
— Конечно, и не раз: «Флейта-позвоночник» — поэма, к которой возвращаюсь... Да хотя бы эти строки из поэмы «Владимир Ильич Ленин»: «Бег свой продолжали трамы уже при социализме». Какое волшебство в передаче образа времени! А голод и входящая сестра: «Здравствуй, Володя! — Здравствуй, Оля! — Завтра новогодие — нет ли соли?»... Кстати, не все знают, что слово «новогодие», как и некоторые другие живущие до сих пор неологизмы, тоже придумал Маяковский... Думаю, он как бунтарь, борец за справедливость, честность и вольницу, конечно, останется русским явлением навсегда, в самых разных настроениях и ситуациях. И когда сжимаются кулаки от ощущения несправедливости, и когда, наоборот, хочется от души взбодриться, и когда одинок — открываешь Маяковского. И его солнце, которому «светить всегда, светить везде», отлично прожигает и наполняет звоном голову. Хочется жить дальше.

Труд
Моллижжет

Сергей Шаргунов к 10-летию смерти Юрия Щекочихина

Юрий Щекочихин
Так случилось, что мы общались с Юрием Щекочихиным, были друзьями, ему понравилась моя проза, он позвал меня в отдел расследований своей газеты, а заодно и предложил поработать в думском Комитете по безопасности. Мне тогда было двадцать два, я только что закончил журфак МГУ. За несколько дней до смерти он звал меня поехать в Рязань, но я не смог. 16 июня 2003 года там, по одной из версий, его и отравили. Отравили или нет? Никто меня не допросил по поводу его смерти. Значит, это какое-то странное следствие, делаю я вывод.
Сейчас я вспомню несколько существенных деталей о Щекоче. Попробую повспоминать…
…Он много курил.
– Как ты закурил? – спросил я его. –Collapse )
Моллижжет

Вне возраста

Эдуард Лимонов



Эдуард Лимонов – 70
С Эдуардом странно связана вся моя жизнь.
Меня ещё не было на свете, а он ещё
не уехал за границу и пришёл домой к моим родителям, на Фрунзенскую набережную. Где-то в соседнем доме жила Леночка Щапова, вдохновительница первого его романа. Лимонов, кудрявый юноша, провожал к моему папе-священнику его духовную дочь Анастасию Ивановну Цветаеву. «Ужасная была жара!» – легко вспомнил Лимонов тот день, когда я ему сказал.
Он эмигрировал, а волею судеб к моему отцу приехала за пастырским советом брошенная лимоновская жена, безутешная Анна, и стала присылать из Харькова большущие письма.
Когда мне было десять-одиннадцать, некоторые трогательные и в сущности детские стихи Лимонова («Вот хожу я по берегу моря…», «А я всегда с собой…») мне нараспев читала Светлана Бачурина, жена известного барда, в своё время близко дружившая и с Эдуардом, и с его Еленой, и перепечатывавшая их стихи на машинке.
В тринадцать лет осенью 1993-го я сбежал из дома на баррикады и, блуждая среди толп и дыма костров, встретил Лимонова в бушлате и в камуфляжной кепке и в крупных очках, уже прошедшего несколько войн, вернувшегося на Родину.
В 1994-м он создал партию, и у него появился штаб – бункер на Фрунзенской. Подвал под отделением милиции, где я впоследствии получил паспорт. Я не записался в партию к Лимонову, но газету его читал с первого номера и тогда же стал ходить на его еженедельные лекции в подвал, которые для себя сразу оценил как литературные встречи с классиком. Помню, как побывал на первой его акции – Дне Нации, – прогуляв последние уроки, и недавно узнал себя на снимках – пацанёнок со школьным портфелем за плечами. В это же подростковое время я запоем прочитал его книги – романы, рассказы, стихи, публицистику, и всё это взрывало мозги и переворачивало сердце. Потому что Лимонов – революционер в словесности. Потому что не боится никого, осмелился быть самим собой. Когда его читаешь, кажется, что тебя подключили к току, и оторваться уже нельзя.
А каких людей он выковал! Собрал самых смелых, самых искренних, самых одарённых… Лучших людей и друзей я встретил среди лимоновцев.
Когда он уехал на Алтай, среди двенадцати его приближённых учеников-«партизан» оказался мой двоюродный брат Олег Шаргунов, житель Екатеринбурга. В 2001-м на Алтае Эдуарда арестовали, обвинив в подготовке восстания русских жителей Северного Казахстана... Я приезжал к нему на суд в Саратов...
Я дорожу общением с Эдуардом, очень рад, что знаком с ним. Бывает, ходим друг к другу на дни рождения. Последний раз он подарил мне свою пронзительную книгу Illuminations c надписью: «Человеку, который нас никогда не предал».
Нет, ему не 70. А сколько ему? Да какая разница. Он вне возраста. Лимонов – всегда молод, поэтому притягивает молодых.
Он – самородок, яркий и яростный оригинальный художник. Он – крутейший организатор. Он – философ, задающий главные вопросы. А ещё глубокий и серьёзный социальный мыслитель. В нём всегда жило чувство справедливости. Он был здрав и честен, когда предупреждал советскую интеллигенцию не обольщаться идеей мгновенного обнуления прошлого. Он здрав и честен и сейчас в политическом жёстком анализе, препарируя и власть, и патентованную оппозицию.
Из-за таланта и честности он, конечно, неудобен всем. По этим же причинам он бессмертен.

Сергей Шаргунов

Литературная Газета

Моллижжет

Аристократ духа

Эдуард Лимонов

Сергей Шаргунов к юбилею Эдуарда Лимонова.

Ему и 70, и 7, и 17.
Талантливый человек никогда до конца не становится взрослым. Лимонов сохранил в себе в избытке и детское, и юношеское, и поэтому его так любят молодые.
Чем так прекрасен Эдуард Лимонов, полностью не объяснишь словами. И даже в том, что с ним связано столько невыразимого – его особая сила.
Лимоновский талант оглушительно аукнулся во множестве постсоветских русских мальчиков. Может быть, потому что для них неразрывны Родина и свобода.
Целое поколение вышло из его солдатской шинели. Да, он – отец целого поколения одиночек.
Он может написать в своем ЖЖ «Мой ультематум», и, несмотря на грамматическую ошибку, его текст будет политически значительнее манифестов всех нынешних партий и художественнее большей части современной прозы.
Лимонов осмелился быть самим собой.
Смелость, недосягаемая для большинства даже хороших писателей.
Раз за разом он не боится один идти против «привычного» – как писатель, как мыслитель, как деятель – и каждый раз побеждает, завоевывает самых чутких и одаренных.
Он бежал всего скучного и банального. Аристократ духа, он не терялся, попадая на любую почву, и почва его поддерживала (хотя оставался верен русской почве). Он легко и свободно чувствовал себя в любой обстановке – на рабочей окраине Харькова, в богемных кружках советской Москвы, в Нью-Йорке и Париже, в воюющей Сербии, в окопах Приднестровья, на баррикадах, в тюрьме, на светских раутах – потому что никогда не был привязан к вещам.
Кстати, неприязненное отношение к Лимонову – безошибочный индикатор мещанства и мертвости. И в политике, и в литературе.
У него природный талант: точность и цельность найденных слов, образов, ритма. Он пишет быстро и набело, и выдает прозу без воды, чистый спирт. Эта проза захватывает, как стихия. Достаточно перечитать сборники рассказов – «Обыкновенные эксцессы», «Американские каникулы», «Коньяк Наполеон».
Как большой писатель он трагичен и задает главные вопросы. В откровенности его прозы есть таинственное мужество сакральных текстов. «Купила новую книгу Лимонова, и потом долго не могла ничего читать. Все казалось ненастоящим. Так всегда после него», - призналась мне обычная тетка-бухгалтерша, и я подумал: «Как метко!».
Лимоновский острый интерес к себе – на самом деле интерес к мирозданию. Мнимый его нарциссизм – отчаянное утверждение всего рода людского и самой жизни наперекор абсурду распада. В его демонстративном самовозвеличивании всегда есть что-то от самоуничижения. Лимонов победно, ярче всего повествует о предательствах женщин и товарищей, об обидах, переживаниях, о проигрышах и провалах.
Как-то, помню, он стоял возле здания, где судили его молодых друзей, было ветрено, серо, подскочила журналистка с камерой, и протрещала:
- Представьтесь, пожалуйста…
- Я никто и звать меня никак… - с насмешливой горечью прошелестел он на ветру.
Есть такой лозунг у его сторонников: «Наше имя – Эдуард Лимонов!». Под этим лозунгом шли в тюрьмы. Помню, эти слова безостановочно кричал на все кафе, восстав над столиком, опьяневший писатель Роман Сенчин. Эти слова присылал мне эсэмэской журналист Олег Кашин. Это не обезличивающая сектантская мантра, а, наоборот, пароль индивидуализма, за которым – страдание, страсть, совесть и обязательно талант.
А еще Эдуард Лимонов - одно из легендарных имен России.

Отсюда:
Моллижжет

Литература — это бумажный самолетик на небеса

Сергей Шаргунов


Полки большинства наших книжных магазинов забиты до отказа, но в этом море наименований совсем немного подлинных писательских имен. Кто они и почему их так мало? Мы обратились с этими вопросами к человеку, успешно совмещающему собственно литературное творчество с журналистикой, лауреату независимой премии «Дебют», премий правительства Москвы и итальянской «Радуги», прозаику и главному редактору популярного портала «Свободная пресса» Сергею Шаргунову.

— Закончился 2012 год — какие книги стали для вас его лицом?

— В первую очередь «Немцы» Александра Терехова. И хотя я в большей степени поклонник «Каменного моста» — такой гулкой книги, написанной с большой деликатностью по отношению к истории и человеческим судьбам, — я очень рад, что «Немцы» были удостоены премии «Национальный бестселлер». Любопытной мне показалась книга отца Тихона Шевкунова «Несвятые святые». Жаль, что не всеми замечена книга Германа Садулаева «Прыжок волка» о Чечне 90-х годов и о том, что стало прелюдией ко всей этой кровавой драме. Последняя книга Романа Сенчина «Информация», на мой взгляд, уступает «Елтышевым» — лучшему тексту из написанного им. Но этот автор удивительно остро чувствует стихию народной жизни. Вообще, мне кажется, литература постепенно будет обращаться к тем, о ком давно не писал, — к обычным людям.

— Снова дойдет очередь до маленького человека?

— Почему маленького? Обыкновенного — и не обязательно забитого и оплеванного — просто живущего свой жизнью. Слишком долго главным героем литературы было альтер эго автора.

— Чем обусловлен такой поворот? Читатель устал от похождений сверхгероев разной степени подлинности?

— И от этого тоже. Но особенно от телевизионных гангстеров. Слишком многие видят в «героях», добывших баснословные богатства очевидно криминальным путем, пример для подражания.

— Дающий основание думать, что и они не тварь дрожащая, а право имеют?

— Разумеется. Идет дегероизация сознания: найди теплое место — у газовой ли трубы, бюджетной ли кормушки или под крылышком у «папика» — и все у тебя будет в полном порядке. Это не что иное, как подавление личности: настоящая свобода человека определяется ег самобытностью mdash; а ему предлагается мнимая свобода, которая на самом деле рабство. Плюс атмосфера тотальнейшего равнодушия и колоссального недоверия. Потому и возникла среди писателей эта линия народничества. Писатель формируется в сопротивлении обстоятельствам. Совсем не обязательно превращаться в отъявленного бунтаря. Сопротивление может быть внутренним. Так что не так все плохо с нынешней литературой.

— Изучая шорт-листы некоторых литпремий, начинаешь в этом сомневаться.

— Премии принято критиковать. Однако книги, попадающие в финал, выстраивают некоторое представление о современном литературном процессе. Кто сказал, что он должен идти гладко? Мы давно далеко н самая итающая, но по-прежнему самая пишущая страна. В интернете вращается огромное количество текстов. Жизнь нашей блогосферы абсолютно не сопоставима с существованием западной: здесь идет война смыслов, обсуждение вечных вопросов. Литературоцентричность в нашей стране сохраняется при очевидной деградации культуры — понижаются школьные стандарты, сокращаются часы для русского языка и литературы, отменено выпускное сочинение, а теперь дошло до того, что вынашиваются планы закрытия филологических вузов. Не нужны образованные люди! Они задают неудобные вопросы, и управлять ими гораздо сложнее.

— Как думаете, сколько у нас в стране читателей?

— Процентов 30 населения. Из них 20 читают развлекательную литературу, чтобы хоть ненадолго убежать от жизни, и это нормально — она у нас непростая. Мне кажется, читатель становится более зрелым. Это видно по рейтингам продаж: дамские романы и детективы сдвигаются на полках, давая место серьезной прозе. Есть интерес к биографиям, в том числе писателей, как попытка переосмыслить прошлое. То, что пишут для ЖЗЛ Варламов, Басинский, Данилкин, Быков, читать всегда интересно.

— А вас такие штудии не манят?

— Еще как! Недавно написал большое предисловие к шеститомнику Катаева. Для ЖЗЛ собираю материал о Фадееве. В первом томе «Литературной матрицы», своего рода учебника, где известные российские литераторы пишут о произведениях, входящих в школьную и вузовскую программу, я писал о Грибоедове, во втором — о Серафимовиче совершенно абытом, но, на мой взгляд, очень интересном и не казарменно-социалистическом писателе.

— Может ли сегодня писатель быть властителем дум?

— Русская литература всегда была литературой больших смыслов. В России сейчас нет заступников. Человеку не к кому идти. А писатель хотя бы словами может заступиться за людей.

— Перед кем?

— Да хоть перед будущими поколениями. Перед вечностью. Перед Всевышним. Ведь это же загадка — что такое литература. Такой бумажны самолетик а небеса. Но, может, и перед обществом тоже: хорошую книгу прочтет и нищий, и олигарх. Прочтет и призадумается. Я верю в силу художественного слова.

— Агата Кристи, зарабатывая писательством на жизнь, не собиралась быть властительницей умов. Меня смущает пафос постулата: или ты пишешь для вечности, или не имеешь права называться писателем.

— Здесь мы с вами совершенно совпадаем: «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Нет ничего страшнее ложного пафоса. Искушение сфальшивить в случае писателя действительно велико. Но фальшь обязательно чувствуется, хоть и не всегда сразу: автор виден в текстах.

— Текст говорит об авторе больше, чем автор хотел бы сказать своим текстом?

— Конечно! Некоторые пишут в терапевтических целях, и это тоже неплохо. Может, Агата Кристи чувствовала в себе тягу к разрушению и пыталась изжить ее, сочиняя криминальные истории.

— Знаете, пусть графоманов будет больше, если от этого станет меньше маньяков, врывающихся в офисы и школы с автоматами наперевес.

— Согласен. Но преимущество большой литературы в том, что она обладает бронебойным воздействием на душу.

— А надежду она дарить должна?

— По большому счету никому она ничего не должна. Литература живет по своим правилам, давая какое-то странное предчувствие бессмертия. Может быть, ошибочное: «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад». В ней все нелинейно, но если она дает силы, то, значит, и надежду.

Отсюда