Молли Глотт-Родькина (mollyglott) wrote in shargunov_ru,
Молли Глотт-Родькина
mollyglott
shargunov_ru

Categories:

Сергей Шаргунов к 10-летию смерти Юрия Щекочихина

Юрий Щекочихин
Так случилось, что мы общались с Юрием Щекочихиным, были друзьями, ему понравилась моя проза, он позвал меня в отдел расследований своей газеты, а заодно и предложил поработать в думском Комитете по безопасности. Мне тогда было двадцать два, я только что закончил журфак МГУ. За несколько дней до смерти он звал меня поехать в Рязань, но я не смог. 16 июня 2003 года там, по одной из версий, его и отравили. Отравили или нет? Никто меня не допросил по поводу его смерти. Значит, это какое-то странное следствие, делаю я вывод.
Сейчас я вспомню несколько существенных деталей о Щекоче. Попробую повспоминать…
…Он много курил.
– Как ты закурил? – спросил я его. –В школе еще?
– Да нет. Я спортом занимался. А потом у меня умер друг. И на кладбище возле могилы я сделал первую затяжку.
Так рассказывал Щекоч. Его разговоры состояли из странноватых и горьких миниатюр. Часто со светлым смехом. Он отчеркивал слова, делал значительными своим заиканьем.
В Щекочихине необыкновенно сочетались два свойства – требовательность и великодушие. Среди его ближнего круга встречались очень разные люди, это была пестрая компания. Но от каждого он требовал рыцарства. Для Щекоча военное, офицерское братство было не просто образом, а лучшим жизненным вариантом. В этой требовательности он желал простых и сильных слов. Горячая лаконичность была свойственна стилю его статей и книг. Боксерский, кстати, стиль. Щекоч и начинал боксером.
Для Щекоча важнее всего была дружба, когда «за други своя» нужно жизнью если не жертвовать, то уж точно рисковать. «Мы – спасатели», – твердил он про коллег по газете и по думской работе, и открывалось большее – жажда все время кому-то помогать. Эта задача спасения других, далеких, естественно сливалась с кодексом взаимовыручки между друзьями, близкими.
В сложном и лукавом мире Юрий Петрович умел четко разделять «товарища» и «брата».
– Он мой товарищ, – говорил он порой о том, к кому относился нейтрально.
В Думе было несколько персон, которых он не замечал, как пустое место, из-за их, как он полагал, цветущей аморальности. А вообще же, противников Щекоч воспринимал насмешливо. Зато брат, братик – таковых было немало – подлежал совершенно особым требованиям. При терпимости к посторонним он, тем не менее, бывал жестким в понимании жизни и от «своих» часто требовал абсолюта. Суровость Щекоча в противопоставлении «плохого–хорошего» часто казалась наивной.
Мы ругались, я в порыве экзистенциального и возрастного фрондерства ему дерзил, в своих текстах пародировал тип излишне романтического шестидесятника. С годами я стал по-другому воспринимать людей оттепели. Но речь о характере Щекоча. Следует признать, что этот человек был невероятно отходчив и всегда тяжело переживал ссору. Его становилось безумно жалко в тот момент, как он только начинал ругаться.
При этом он легко принимал иную трактовку всякого события. В свое время мы полетели в Волгодонск, где не прекращались бандитские разборки. Я написал статью о том, что в городе бьются две банды, а Щекоч увидел одну банду и страдающих от нее. Он был искренен в своем взгляде, я в своем, на одной полосе в «Новой» появились наши разнящиеся материалы, и Щекоч лишь гордился полемикой двух расследований.
Мы с ним спорили об Эдуарде Лимонове, который сидел в тюрьме и судьбе которого я сочувствовал. Как бы Щекоч ни оценивал Лимонова, он мне рассказывал, что подходил к Любови Слиске, избранной от Саратова, узнавал, как там дела у саратовского сидельца.
Итак, оборотной стороной требовательности было великодушие. Он мне со смехом показывал на одного своего помощника: подставил по финансовым делам, был изгнан, прошло полгода, человек просунул виновато свой нос в дверь щекочихинского кабинета и был прощен. А другой его друг, отличный парень, поехал с Щекочем в Югославию и внезапно заявил, что остается – воевать за сербов. Случился ужасный скандал, прошло какое-то время, парень вернулся в Москву, и, конечно, Щекоч его братски обнял и довольно улыбался по поводу «выходки».
После обозначенных требовательности и великодушия нужно назвать еще смелость и открытость, и в каждом из этих слов нет ни примеси преувеличения. Два качества, которыми он был так неудобен самому времени, – смелость и открытость.
Что значит – смелость? Ему не нужна была охрана. Так и вижу его: бодрый, с хмельной ухмылкой, нос перебит в юности, плутовато-лихой взгляд. Шагает по улице: свитер под распахнутой кожанкой.
Ему угрожали. Однажды чуть не грохнули «солнцевские». В другой раз, по его рассказу, позвонил большой милицейский чин и сообщил: «Петрович, у тебя снайпер в доме напротив». Щекоча взяли под охрану. Грозные, при полной экипировке, за ним ходили спецназовцы. Как космонавты. Топ-топ-топ. На второй день ему надоело. Садясь в электричку в сторону своего Переделкина, Щекоч помахал им рукой.
– А мы?
– А вы оставайтесь…
Он говорил, что могут убить, и всегда со смехом.
Чем опаснее тема – тем с большей охотой он за нее хватался.
Открытость была рядом с отвагой. Дворовый паренек из Очакова, получивший от мамы-учительницы любовь к словесности и возвышенные идеалы, он покинул дом, ушел в люди. Стал пробиваться сам. Зарабатывая статьями. Поэтому его излюбленными героями были ребята из низов, с красивыми мыслями и бойцовской волей. Появился «Алый парус» при «Комсомольской правде» под началом юного Юры, а через много лет Щекоч позвал на страницы газеты неформалов, крайних и диких, но самобытных и мечтающих.
Он говорил мне:
– Серенький, я хочу, чтобы ты почувствовал ритм жизни. Это важно для твоей прозы.
Щекоч стремился к тому, чтобы его подопечные (в газетном отделе расследований) первыми узнавали самое острое, видели как можно больше, и он для этого сводил их с сильными мира. Перезнакомить людей, связать одних своих друзей с другими, значимыми друзьями или товарищами было его самозабвенным увлечением.
– Т-только что за-захватили з-заложников. П-позвони Чекалину.
Звоню Чекалину (тогда первый замминистра МВД) и вот уже через полчаса я возле ДК на Дубровке возле «Норд-оста» (штурм я тоже наблюдал вблизи по протекции Щекоча).
Щекоч же познакомил меня со следователем Павлом Зайцевым, известным своим упорством в расследовании скандального коррупционного дела «Трех китов».
Но в Чечне я побывал только после смерти Юрия Петровича. Он на мои просьбы отправить в Чечню мотал седой головой, иронизируя:
– Т-ты не умеешь падать с т-танка…
Да, Щекоч, помогая с жизненными красками и информацией, своих оберегал. По возможности он делал хорошее всему свету. Это он нашел и наказал ментов, задержавших как-то вечерком и оскорблявших критика Станислава Рассадина. Менты думали, что им попался беззащитный путник, обдерем его, и, конечно, не ждали, что обнаружится у путника депутат-защитник.
Был Юрий Петрович бескорыстен. К нему обращались сверхбогатые персонажи, а он превращал их отвергнутые предложения в застольную байку. Так же как и общение с первыми лицами… Зампред Комитета по безопасности, он даже не имел личного шофера. Вызванивал по телефону штатную думскую «Волгу». Как сказано выше, мог и на электричке поехать.
Он рассказывал, что в молодые годы полдня сидел, затаив дыхание, над статьей, подбирая верное слово. Рассказывал об истории легендарного расследования «Лев прыгнул», о начале своей политики, когда журналист «Литгазеты» поборол партначальника на выборах в Луганской области. О раздвоении личности на первом своем съезде депутатов, где он одновременно брал и раздавал интервью. Вспоминал сокрушенно об ушедшем соседе по Переделкину литераторе Юрии Давыдове.
Он хотел писать и писал, но времени не хватало. Он был строг и придирчив в стилистике, культивировал прозрачную простоту, энергичный аскетизм, едва ли не примитивизм. И вкус у него был к особой литературе – человечной и энергичной. В последние месяцы жизни он сочинял сценарий телесериала «Я ваш – Тургенев» (тогда еще был канал ТВС, и Щекоч собирался предложить сценарий им). Тургенев – агентурный псевдоним юноши, тот закладывает органам знакомых, доносы пишет приятным слогом, не без блеска. Наступил двухтысячный, и Тургенев, уже взрослый дядя, снова нужен, у него зазвонил телефон, конец фильма, титры… Живая бы получилась лента, смачная и размашистая, в архиве Щекочихина сохранилось много сценарных набросков к «Тургеневу».
Щекоч был со своим народом там, где народ, к несчастью, был. Ездил на войну. В Чечне оказался среди обычных солдат, среди раненых, под обстрелом (ползал, перепачканный кровью). Военные относились к нему очень душевно, как, пожалуй, ни к одному из условных «либералов», ценя именно бесстрашие и открытость.
Бесстрашие было подростковым. Открытость означала не подростковую, а детскую, феноменальную доверчивость.
Быть спасателем даже в ту редкую минуту, когда никого спасать не надо, – в этом весь Щекочихин.
Я до сих пор не осмыслил для себя дружбу с ним. До сих пор веду с ним разговор, иногда удивленно, иногда восхищенно, часто - споря. Он был добрый и требовательный – всего до предела. Способный вспыхнуть гневом за «чистоту истины», но и прощающий, себя во всем виня.
Смерть Щекочихина (что ее вызвало – должно решать настоящее расследование) была знаком времени. Щекоч и наше время уже не могли совпадать.

Свободная Пресса, 3 июля 2013
Tags: Публикации
Subscribe

  • ВЛАСТЬ ОБЪЯВИЛА ВОЙНУ ВСЕМУ МОЕМУ ПОКОЛЕНИЮ

    – Сергей, на прошлой неделе вы были задержаны во время несанкционированного митинга в поддержку Алексея Навального и помещены в автозак. В…

  • Вне возраста

    Эдуард Лимонов – 70 С Эдуардом странно связана вся моя жизнь. Меня ещё не было на свете, а он ещё не уехал за границу и пришёл домой к…

  • Весь день, 30января 2013 года, с Сергеем Шаргуновым

    08:52 Водобоязнь Мой сосед по подъезду Игорь провел новогодние выходные в городе Селенгинске возле Байкала, у своего флотского приятеля Гены. Обоим…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments